Российский политический и экономический режим до сих пор часто осмысливают в категориях 1990-х: слабое государство, неограниченная коррупция, мафиозная власть. Странный «мятеж» Пригожина придал этим трактовкам новый импульс, подпитанный реляциями европейских лидеров и разведок, словно предвкушающих скорый и неизбежный распад слабых структур российского управления. Хотя такая трактовка дает мгновенное моральное удовлетворение всем пострадавшим от незаконных преследований или затяжной, не вполне осознанной травмы агрессора, она остается разновидностью wishful thinking, то есть принятия желаемого за действительное, которое мешает ясному осмыслению актуальных обстоятельств и истоков вторжения в Украину.
Масштабным явлениям: государственному управлению насилием, колониальным интересам в аннексии территорий или устойчивости российской экономики перед лицом международных санкций, – часто недостает объяснения, которое учитывало бы многослойность российского государственного капитализма, создававшегося в несколько этапов на протяжении последних 30 лет.
Насильственное и династическое измерения, безусловно, характерны для этого режима, однако его институциональная механика работает далеко за пределами «бандитской группировки». В 2000-е годы она теснейшим образом синхронизирована с глобальными ритмами неолиберальных реформ (чего настойчиво не желают замечать многие критики), и даже вторжение 2022 года, это трагическое крещендо меркантилизма, становится разновидностью архаизированного ультрамодерна.
Чередование фаз и переломный 2012
В 2000-е годы высокопоставленные российские управленцы одержимы неолиберальным искушением, которое, как и повсюду в мире, обещает рост производительности за счет конкуренции, требует прибыли от нерентабельных отраслей, в частности от образования и культуры, и акционирует общественные блага ради извлечения дохода. В государственном управлении доминируют либеральные экономисты, такие как Алексей Кудрин, высокопоставленные администраторы с интеллектуальными претензиями, подобные Владиславу Суркову, и пропагандисты со вкусом к западной философии, среди которых особое место принадлежит Глебу Павловскому.
К концу 2010-х эта форс-идея вытеснена другой, неомеркантилистской, которая, никоим образом не отменяя требования прибыли, связывает благополучие страны с ростом суверенных ресурсов: укреплением и расширением территории, импортозамещением и профицитом торгового баланса, автономией финансовой системы, ростом рождаемости. Эта перемена коренится в политических и культурных сдвигах, в ходе которых экспертами и субподрядчиками правительства все чаще становятся носители не просто консервативной, а крайне правой нишевой повестки. В ходе реакции на гражданские протесты 2011-12 годов прозападных министров и «интеллектуальных» администраторов сменяют лоялисты и показные «патриоты», а роль парламента сводится к легализации решений президентской администрации. В ее высших эшелонах лояльные цензоры Вячеслав Володин и Алексей Громов занимают место «экспериментатора» Суркова, а аффилиированных политтехнологов-манипуляторов в интеллектуальном стиле Павловского сменяют не очень щепетильные бизнес-подрядчики, подобные Евгению Пригожину. Приход в правительство бизнесменов от патриотической пропаганды, таких как Владимир Мединский не отменяет неолиберального прессинга в образовании и культуре, а лишь усиливает его, пополняя список показателей эффективности духовностью и патриотизмом.
На деле, эти две тенденции российского государственного управления, неолиберальная (нацеленная на эффективность и рентабельность) и неомеркантилистская (озабоченная территориальным суверенитетом, самодостаточностью и естественным воспроизводством населения), сосуществуют на протяжении трех десятилетий, переплетаясь и чередуясь в институциональных преобразованиях. Так, меры по поощрению рождаемости, подобные учреждению материнского капитала и первые рекламные кампании под лозунгами трехдетности, профинансированные из федерального и регионального бюджетов, относятся к концу 2000-х. Конвульсивный возврат этих и подобных им попыток “естественными средствами” замедлить депопуляцию российской периферии можно наблюдать параллельно с тем, как неолиберальная дисциплина эффективности внедряется через профессиональные институты на тех же территориях.
Осуществленный проект федеральных университетов-гигантов рубежа 2000-х и 2010-х, как и частично реализованная концепция культурной политики 2014 года, наряду с неолиберальными задачами эффективности преследуют неожиданно серьезные меркантилистские: привязка молодежи к территории, пополнение населения в пустеющих регионах, создание защитного “геополитического” пояса в периферийных зонах страны. Так, федеральные университеты на востоке страны, очевидно, выполняют функцию демографических “хабов”, учитывая низкую плотность населения в этих регионах (см. диаграмму ниже). Тогда как учреждениям в южных регионах и в Калининграде отведена роль приграничных “форпостов”. И в обоих случаях меркантилистская логика “национальной безопасности” здесь тесно переплетается с неолиберальным мотивом инвестиций в “привлекательность” регионов.
